Однако в новых исследованиях о глобальном влиянии Китая отмечается, что связь между глобализацией и инновациями не столь однозначна. С одной стороны, Николас Блум и его коллеги выяснили, что повышение конкуренции со стороны Китая способствовало увеличению числа регистрируемых патентов в Европе. С другой стороны, Дэвид Аутор и его коллеги отмечают, что «китайский шок» привёл к сокращению темпов инновационной деятельности в США.

Чем объясняется такое различие в результатах? Один из возможных ответов связан с изменениями в промышленном секторе.

Традиционно промышленность является тем сектором, где рождается больше всего инноваций. Но в богатых странах, а особенно в США, промышленность уже несколько десятилетий переживает спад (снижается её доля в ВВП и занятости), потому что транснациональные компании выводят трудоёмкое производство в страны с более низкими зарплатами, например, в Китай и Восточную Европу. Если инновации рождаются там, где находится производство, тогда подъём Китая в качестве мирового промышленного центра вполне логично начинает коррелировать с падением темпов инноваций в США.

Однако такой исход не является неизбежным. Ослабление инновационной деятельности из-за сокращения рабочих мест в промышленности в значительной мере зависит от организационных методов транснациональных компаний, в особенности от методов организации связей между производственной и инновационной стороной бизнеса.

Когда результаты компании зависят от успешного личного взаимодействия между этими двумя сторонами бизнеса, тогда её производственный и инновационный виды деятельности должны вестись в географической близости. В противном случае инновационная деятельность пойдёт на спад. Зачастую именно так происходит с американскими компаниями: подразделения, работающие вдали от материнской компании, обычно регистрируют меньше патентов.

Но когда обмен потоками информации между этими двумя группами работников осуществляется и направляется менеджерами, тогда размещение этих двух видов деятельности в географической близости может иметь гораздо меньше значения. Это позволяет поддерживать инновационную деятельность в развитых странах даже в тех случаях, когда производство находится на другом конце планеты.

Моё исследование миграции промышленных рабочих мест в страны Восточной Европы после падения коммунизма подкрепляет этот вывод. В 1990-е годы у восточноевропейских стран были низкие подушевые доходы, но они обладали рабочей силой с богатыми профессиональными навыками, особенно в инженерной сфере. Благодаря этому они превратились в идеальное место для низкозатратных инноваций.

Это особенно привлекало Германию и Австрию. Обе страны были намного богаче, располагались рядом и испытывали острый недостаток рабочей силы с необходимыми навыками. В последующие годы немецкие и австрийские фирмы выводили в Восточную Европу не только промышленные рабочие места, но и деятельность, требовавшую специализированных навыков и проведения важных исследований.

В период с 1990 по 2001 годы в австрийских подразделениях в Восточной Европе было занято в пять раз больше людей с дипломами вуза (в виде процента от общей численности персонала), чем в материнских компаниях. А в их восточноевропейских лабораториях работало на 25% больше научного персонала. У немецких филиалов в Восточной Европе также было в три раза больше работников с дипломами вузов и на 11% больше исследователей, чем в материнских компаниях.

Однако между немецкими и австрийскими транснациональными компаниями имелось серьёзное различие. Немецкие фирмы воссоздавали свою организационную структуру в подразделениях в Восточной Европе и направляли туда немецких менеджеров для руководства. Благодаря этому знания, созданные в восточноевропейских исследовательских лабораториях, поступали обратно в материнскую компанию, которая в результате обладала большим уровнем контроля над инновационной деятельностью.

Напротив, австрийские транснациональные компании (которые сами являлись в большинстве случаев подразделениями зарубежных фирм) адаптировали организационную структуру своих восточноевропейских подразделений к местной среде и нанимали больше местных менеджеров. В результате их подразделения обладали большей автономностью в своих инновационных решениях. Не было создано какого-либо механизма, который бы гарантировал, что знания, создаваемые в том или ином подразделении, приносят пользу и материнской компании.

В течение последнего десятилетия экономика Германия в целом процветает, в то время как Австрия страдает от низких темпов экономического роста и высокой безработицы. Причиной австрийских проблем вполне могут быть негативные тенденции в инновационной специализации в сравнении с Восточной Европой. Уровень профессиональных навыков в Австрии, измеряемый как доля рабочей силы с дипломом вуза, в 1998 году равнялся 0,07, а в центрально-европейских странах – 0,14.

Как показывает пример Германии, инновационная деятельность не зависит от наличия физического производства. Более того, спад инноваций в промышленности можно как минимум частично компенсировать увеличение научно-исследовательской деятельности в других сферах. Именно это произошло в США: в 2016 году на долю промышленного сектора приходилось лишь 54% американских патентов и 59% расходов на НИОКР по сравнению с 91% и 99%, соответственно, в 1977 году. На непромышленные фирмы сегодня приходится 46% всех выданных в США патентов.

Впрочем, промышленность и инновации по-прежнему дополняют друг друга. Как показывает очень различающийся опыт Австрии и Германии, вывод промышленных производств сам по себе не обязательно подрывает инновации. Когда у материнских компаний есть механизмы для получения знаний, создаваемых в дочерних предприятиях, они могут пользоваться выгодами глобализации, в том числе возможностью выводить промышленность, не проигрывая при этом в инновациях.

Даля Марин, профессор международной экономики в Школе менеджмента Мюнхенского технического университета, научный сотрудник Центра изучения экономической политики (CEPR).

via | www.project-syndicate.org